Я, конечно, из тех ископаемых, которым нравится листать страницы, но если то, что хочется прочесть, долго не появляется на прилавках, рыщу в интернете, даже подписалась на MyBook, Bookmate и Goodreads.

Итак, сегодня в корзине пять книг на разные вкусы.

№1. Петр Алешковский, "Крепость"

Удостоен нынче премии "Русский Букер". Чтение серьезное - о верности своим жизненным установкам, о способности не отойти от них несмотря ни на что. Как когда-то в слабости спрашивала протопопица преданного своей вере протопопа Аввакума: “Доколе”? (Мучения их продлятся.) А он в своей нравственной силе отвечал: “Да самыя смерти”.

Древняя русская литература вспомнилась оттого, что в “Крепости” речь идет об археологах, хранителях истории, а вместе с ней – истины. Однако и среди хранителей истории есть такие, что готовы свой “схрон” обменять на спокойствие, звонкую монету или выгодную должность. Главный герой романа Иван Мальцов из другого теста, учитывая название романа, лучше сказать - из другого камня.

Впрочем, само название тоже неоднозначно: крепость – не только защитное сооружение, но и крепость духа. Как писал недоброй памяти поэт, “гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей”.

Таков и Мальцов, готовый защищать старую крепость от желающих водрузить на ее место гостиничный комплекс “до самыя смерти”. От него отворачиваются знакомые и друзья, уходит беременная жена, но он непоколебим.

Действие происходит в наши дни, но есть здесь и “исторический карман” – роман в романе, который пишет Мальцов, воронка времени, увлекающая читателя в эпоху Золотой Орды. Словом, есть что почитать. Известно, что аура весомой премии немедленно влияет на восприятие. И все же, все же – находится достаточно читателей, не готовых увидеть в Мальцове героя романа “о настоящем человеке”.

Чем же он, преданный высокой науке до последнего вздоха, этим скептикам не угодил? Ведь традиционно положительный герой русской литературы. Один из читателей даже сравнил его с князем Мышкиным. Да ваш герой, говорят скептики, просто выпал из времени, остался в прошлом. Известный социолог Петр Штомпка называет такое состояние цивилизационной некомпетентностью и говорит о культурной травме.

Так кто же Иван Мальцов – рыцарь науки без страха и упрека или отставший? Не хочу давить на тех, кто возьмет в руки увесистый том “Крепости”, поэтому не скажу, как отнеслась к роману я. Но в том, что Алешковский писатель добротный, сомнений нет.

№2. Евгений Водолазкин, "Авиатор"

Имя Водолазкина на слуху с тех пор, как его “Лавр” был удостоен премии “Большая книга”. В промежутке между “Лавром” и романом этого года, о котором речь впереди, Водолазкин (напомню – он сотрудник Пушкинского дома, то есть Института русской литературы Академии наук России, его специальность древняя русская литература) издал занятную книжицу “Дом и остров, или Инструмент языка”. В ней собраны тексты статей и выступлений автора на радио и телевидении более чем за 10 лет.

Чуткий и зоркий Водолазкин приводит множество свидетельств того, как меняется наш язык – начиная со знаков препинания и кончая этикетными формами, скажем, подписью. И заключает: сегодня русский язык развивают недоучки. А в какую сторону они в состоянии его развить? Книга читается взахлеб, не уступая многим романам и повестям.

И в этом же году Водолазкин выпустил роман “Авиатор”. Читателю этой книги есть над чем задуматься, хотя завязка – человек, потерявший память - за последнее время благодаря кино стала шаблонной. Впрочем, автору удалось создать свой, ни на кого не похожий вариант этой амнезии и ее истоков. Достаточно сказать, что в момент, когда герой приходит в сознание в 1999 г., ему 99 лет. Это, говорит автор, результат экспериментов по замораживанию людей, проводившихся в концлагере на Соловках. В отличие от благостного изображения СЛОНа (Соловецкого Лагеря Особого Назначения) в “Обители” Прилепина у Водолазкина все жестче, но к реальности добавлен, как видим, фантастический элемент, а прорывающийся к своей памяти герой, бывший зэк, поражает готовностью подчиниться “твердой руке”.

Книга читается легко, стиль, язык – все работает на беспрепятственное продвижение по тексту. Мне мешало одно: в каркасе “Авиатора” гнездится один из моих любимых научно-фантастических рассказов – “Цветы для Элджернона” (1959) американского писателя Дэниэла Киза. Не поправляйте меня, именно рассказ, небывалый успех которого побудил Киза развернуть маленький шедевр в роман. Однако суть осталась, и те, кто читал Киза, неважно рассказ или роман, а теперь прочтут “Авиатора”, сразу поймут, какой именно сюжетный ход позаимствовал Евгений Водолазкин.

Представьте себе мое веселое удивление, когда в магазине Rahva Raamat на четвертом этаже Вируского торгового центра я увидела лежащие рядом две стопки книг – “Авиатор” и “Цветы для Элджернона”. Случайность?

№3. Анатолий Королев, "Дом близнецов"

Интеллектуальный детектив вообще нелегкого писателя, всегда с вереницей ассоциаций, безграничной эрудицией, новыми идеями, с ориентацией на умного, возможно, даже элитарного читателя.

В “Доме близнецов” есть головоломный сюжет, главный герой – частный сыщик, действие происходит в закрытом пространстве виллы, где богач психиатр Виктор фон Борисс установил свое автономное время – 1927 год. Все буквально из этого времени – техника, гигиенические принадлежности, книги.

В романе семь глав, соответственно дням недели, и каждый вечер – тематический: то опровергается теория Большого взрыва и все выкладки Хокинга; то речь идет о роли смерти в жизни человека и в культуре; то темой ужина становится “Европа”, и гостиная наполняется вихрем парадоксов, цепью гротесков, блеском острого словца. “Как, - вопрошает докладчик, - два космоса стали роиться? Как немецкий рой принял очертания свастики, а русский рой – контур звезды? И каким образом английский рой сумел сохранить суверенность пчелы? Вот в чем вопрос”.

Годы с 1924-го до 1930-го пробегают в докладе стремительно и красочно. Перед нами вся Европа – здесь Агата Кристи подступает к детективной серии об Эркюле Пуаро, там Имре Кальман пишет оперетку “Марица”, потому что жизнь – это радость… Но куда более подробно, под увеличительным стеклом, рассматриваются СССР и Германия. И эта вставная новелла захватывает. Впрочем, и вся книга держит читателя в напряжении в полном соответствии жанру.

№4. Борис Лего (кажется, ударение нужно ставить на последний слог, так как автор жил во Франции, а теперь переехал в Россию; впрочем мы знаем о нем очень мало). "Сумеречные рассказы"

Постоянная возгонка читательского интереса достигается у Лего претензиями на этакую новую готику с современной бойней, ужасами и антиэстетизмом. Вот в интервью автор перечисляет любимую музыку и после хора Сретенского монастыря ставит “звон крыльев мух, облепивших покойника, - тоже музыка, просто не надо бояться смерти ни своей, ни чужой”.

И все это замешено на густопсовом патриотизме, что в рассказах, что в интервью: “Я приехал в Россию, на мою священную Родину…”, “Люблю наблюдать, как исчезают враги Росии и враги моей веры…”. Полноте, “уж не пародия ли он”? В самом деле, в первом же из 19 рассказов, составляющих книгу, истово верующий патриот Зиновий печет пирожки с капустой, начиняет их крысиным ядом и относит к бараку, где живут нелегалы.

"Спустя сутки в новостях показали сюжет о массовом отравлении в лианозовском бараке № 2, где скрывались поэты-отщепенцы, ученые с атеистическими взглядами, беглые артисты и другие отбросы общества из числа так называемой интеллигенции, подозреваемые в распространении ложных измышлений". Прямо по Черномырдину: "Хотели как лучше, а получилось как всегда".

Претенциозный выкрик в интервью "Я въехал в русскую жизнь на сияющем танке!" обретает параллель в щедринской "Истории одного города": "въехал … на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки", а "горы оторванных голов" отсылают к полотну Верещагина "Апофеоз войны".

Этот законченный мачо, с культом войны, смерти и крови, с призывом "талант и достоинство есть у того, кто возьмет штурмом редакцию исламской газеты" - с кем поставить его рядом в современной русской литературе? С кем, с кем… Да с кем же еще, как не с Марусей Климовой с ее такой же отчаянной провокацией читателя. Она легко выводит из себя тех, кто не хочет или не может понять тонкий узор ее пародийного повествования, различить за раздражающим образом той самой недоучки, навязывающей, однако, свои вкусы и мысли, виртуозную работу автора.

И когда Борис Лего говорит: "Наше творчество – лепить ангелочков из г….а и крови, стараясь сделать читателю очень больно", хочется заглянуть под маску – что там? Думаю, это интересно не мне одной, судя по тому, что он стал финалистом одной из самых престижных литературных премий России – НОС (НОвая Словесность).

№5. Сергей Лебедев, "Люди августа"

У каждого может быть любимчик. Это несерьезное слово плохо подходит Сергею Лебедеву, но суть ясна: я выделяю его из пяти авторов, о которых сейчас пишу, и из многих российских прозаиков.

Роман охватывает восемь самых примечательных лет для России второй половины ХХ века – с августа 1991 до сентября 1999 года, от попытки путча до взрыва домов в Москве, отнесенного на счет дагестанских террористов. Самому Лебедеву в начале этого периода 10 лет. Описанное - не его личный опыт, и все же 26-летний герой романа занимается тем же, чем и автор, - воскрешением памяти.

Все начинается с бытовой детали: бабушка передает герою мемуары, которые тайком от всех писала долгие годы. Читая их, внук вдруг понимает, что “в семье была тайна, так искусно поданная, что тайной она не казалась”.

Речь идет о таинственном дедушке героя. Конечно, для его сына в свое время была придумана красивая легенда о радисте, заброшенном в немецкий тыл и сгинувшем без вести. Но вот что странно: в мемуарах о муже не было ни слова. Раскрыть тайну этой “вызывающей пустоты”, а кроме того – вернуть память о других погибших берется герой книги.

“Люди августа” читаются как приключенский, местами даже авантюрный роман. Повествование от первого лица помогает прочувствовать и понять все, что выпадает на долю героя. Яркий, красочный текст, читая который, хочется быть с ним заодно, - это для автора единственное средство достучаться, повернуть “глаза зрачками в душу”.

В наше время, когда со страниц и с экранов то и дело говорят о том, как хорошо жилось в Советском Союзе, Лебедев настроен на другую волну: “Я смотрел на дореволюционные фотографии семьи. Десятки, десятки лиц. А к 1945 году в живых останется только моя бабушка. Остальные погибнут. Одних расстреляют, другие умрут от голода, третьи будут убиты на войне или пропадут без вести. И ничего не сохранится: ни воспоминаний, ни писем. Лишь пустота урона, убытка. Лишь молчание оборвавшихся жизней. И мне казалось, эти жизни ищут во мне голос”.

Это умный и талантливый писатель. Не пересказывая роман, скажу только: прочтите, не пожалеете.

Вот и вся моя пятерка. Так много книг издается, что можно было бы называть еще и еще: легкий и неглупый женский роман Анны Матвеевой “Завидное чувство Веры Стениной”, филигранной вязи “С неба упали три яблова” Наринэ Абгарян (премия “Ясная поляна” этого года), где само название – укорененный в культуре миф… Да разве только эти? Но раз заявлено – 5 книг 5, значит пять.