Мы живем в такое время, когда беспокоятся о безопасности. Прежде всего в прямом смысле (неприкосновенность госграниц, укрепление обороноспособности), но также в гуманитарном (выявление враждебных инфоопераций и борьба с ними). Все это, конечно, необходимо, но этим дело не ограничивается.

Выражение "языковая безопасность" (linguistic security) я впервые услышала в начале 1990-х годов в США от одного лингвиста. Это не прозучало как термин, скорее, как импрессионистское описание из уст частного лица: владею ли я языками, которые надо бы знать в данный момент и в данном месте; уместна ли моя речь в данной ситуации (владею ли я нужными стилями, знаю ли, как общаться с теми или иными людьми) и так далее. Такое описание языковой безопасности интуитивно понятно, однако о языковой безопасности можно поговорить шире.

Сейчас я нахожусь в Украине, общаюсь с коллегами из нескольких киевских университетов. Многие из них говорят о переходе на украинский язык как о критически важном шаге. Конечно, для некоторых это трудно, поскольку у них есть эмоциональная связь с русским языком, воспоминания детства и т. п.

Вместе с тем многие знают украинский язык, независимо от того, какой язык является родным, и при необходимости могут на нем общаться. В условиях войны использование украинского языка является признаком того, что перед тобой свой человек.

Конечно, враг может обучить шпионов и диверсантов необходимым навыкам или завербовать местных коллаборационистов, однако речь скорее об обычной ситуации. Понятно, что в России знание украинского языка и его понимание вовсе не являются массовыми и чем-то само собой разумеющимся.

Кроме того, местные варианты русского языка отличаются от российских. Показательный случай произошел весной 2014 года, когда в Донбассе появились тайные агенты, которые должны были изображать местных, уставших от "нацистского режима Украины". И один из таких "местных" использовал слово "поребрик", которое якобы является специфичным питерским словом. Как бы то ни было, в Украине его не используют, и по-украински, и по-русски говорят "бордюр". Это сразу породило множество мемов, и выражение "за поребриком" теперь обозначает Россию. Также говорили, что так называемые "местные" говорили по-русски с российским акцентом.

Можно задаться вопросом, что означает языковая безопасность для Эстонии? Ясно, что наши ситуацию и проблематику нельзя сравнивать с украинскими. Во-первых, для нас важно, чтобы эстонцы говорили в общественном пространстве на эстонском языке, но это вовсе не означает, что не нужно знать другие языки. Многие эстонцы, услышав акцент или заранее решив, что перед ними иностранец, сами переходят на английский или русский язык. В таком случае может возникнуть вопрос: зачем хотеть, чтобы иностранцы знали эстонский язык, если в реальности он не нужен? Однако сейчас я хочу акцентировать внимание на другой теме.

Критически важно знание нескольких и разнообразных иностранных языков. Обычного комплекта "эстонский + русский + английский" или "эстонский + русский" недостаточно. На одном публичном мероприятии, где присутствовали иностранцы, ведущий зачитал их имена и фамилии по правилам английского языка. Ситуация была неловкой, но кроме этого стало ясно, что общество, где у всех примерно одинаковый набор иностранных языков, является уязвимым.

На это можно возразить, что нет денег, учителей, учебных материалов и что есть более насущные потребности. Университеты вынуждены сокращать содержание учебных программ, хотя после того, как Россия начала полномасштабную войну, говорилось о том, что помимо русского языка в качестве иностранного языка B можно было бы преподавать и другие языки (в некоторой степени это делалось и раньше).

Сейчас финские коллеги протестуют против решения Министерства образования Финляндии сократить или вовсе прекратить преподавание финского языка за рубежом. Решение добровольно отказаться от преподавания своего языка иностранцам из-за его низкой популярности, мягко говоря, недальновидно, ведь кажется элементарным, что обучение языку – это представление страны и культуры, возможность создавать горизонтальные связи и заявлять о себе.

Денег всегда не хватает. Часто ссылаются именно на низкую популярность языков: если нет желающих, нет смысла держать маленькие группы. На это есть два ответа.

Первый: рынок всегда благоволит крупным языкам, поскольку они более заметны, их хотят изучать, публикации на этих языках дешевле, потому что можно печатать большими тиражами, тогда как преподавание языков с малым числом носителей или менее распространенных всегда требует усилий. Зачем нам изобразительное искусство, певческие праздники и поэзия, если можно обойтись и без них – такова рыночная логика.

Второй: популярность языка зависит в числе прочего от организации преподавания и общей образовательной и культурной политики. Необходимость знания языков можно продвигать и объяснять. Для этого нужны желание и видение.

Я ни в коем случае не отрицаю полезность знания английского или русского языка, я лишь хочу сказать, что мнение о том, будто со знанием английского нигде не пропадешь, по своей сути ошибочно. Владение языком означает также возможность формировать собственное мнение на ту или иную тему без посредников, читая оригинальные тексты.

Мы говорим о разнообразии, в том числе о языковом разнообразии, но не стоит интерпретировать это в стиле "у нас тут есть носители всяких языков", а скорее как разнообразие языковых репертуаров. Несомненно, следует говорить и о знании латышского и литовского языков – латвийцы и литовцы наши соседи и во многом наши товарищи по несчастью.

В завершение – немного о пассивных, или рецептивных, навыках.

В лингводидактике идеалом, конечно, считаются активные навыки (речь и письмо). В то же время полезно и пассивное владение языком, особенно если нет возможности для активного обучения и отсутствует соответствующая языковая среда. Однако пассивное знание языка – это не нулевое знание.

В лингвистике изучение рецептивных навыков не является чем-то новым. На базе одного иностранного языка можно дать представление о близкородственных языках: например, на базе русского можно обучать некоторому пониманию украинского, белорусского или польского языков, а на базе немецкого и английского – познакомить с другими германскими языками.

Умение понимать один родственный язык на базе другого переносимо: те, кто имеет опыт эстонско-финской рецептивной двуязычности, могут представить, как это работает и в случае других языковых пар. Так, Анна Бранец в защищенной недавно докторской диссертации показала, что эстонцы, владеющие русским языком, способны – к собственному удивлению – в некоторой степени понимать украинский, если дать им определенные инструкции.

Этим я вовсе не хочу сказать, что каждый житель Эстонии должен владеть четырьмя или пятью иностранными языками. Скорее я считаю, что помимо тех, кто владеет английским, должно быть больше людей, владеющих менее распространенными у нас языками хотя бы на уровне чтения. И это не должны быть единичные специалисты, которых в критический момент днем с огнем не сыщешь, потому что внезапно они понадобились сразу всем.

Это был бы шаг к гибкости и внутренней устойчивости общества.