И что делать бедному зрителю, которого один критик убеждает, что это полный провал: “Гора родила вошь”, а другие никак не хотят соглашаться с зоологическими сравнениями. И собственно, зачем вообще пишутся рецензии? Кому адресуются?

В свое время поэт Давид Самойлов на вопрос, как вы относитесь к критике ваших произведений, ответил так, что у меня челюсть тогда отвалилась: “Меня интересует любое мнение о моих стихах, кроме отрицательного!”

Потом я челюсть подобрал и по зрелом размышлении решил, что поэт прав. Чтобы художник считался с мнением критика, надо бы этому зоилу соответствовать как-то масштабу мастера, то есть стоять с ним на одной доске. Тогда автор прислушается. Тот же Самойлов прислушивался к высказываниям о его стихах, например, Льва Копелева.

Кому нужна рецензия

То есть писать рецензию на спектакль для режиссера, как правило, непродуктивно. Остаются еще две “фокусные группы” – труппа и зрители. И вот с ними, на мой взгляд, надо быть очень осторожным. Про ранимую душу артиста кто только ни писал. И про то, что театр это храм, а актеры – пауки в этой стеклянной банке. И все будет как бы верно. Но вот пишет рецензент про полный провал спектакля, а там кто, может, и не провалился, а сыграл свою лучшую роль за последнее время. А кто-то получил возможность выйти на сцену, после нескольких лет небытия. И этих людей, как бы там ни было, но все-таки творческих аттестуем вшами. Ну, не следует собственные комплексы изживать за счет других людей.

А следует быть точным, и если пишешь о спектакле, то посмотри его хотя бы два-три раза. А то упрекаешь коллектив в том, что спортивные снаряды не используются по назначению, а я вот был на той премьере, где они использовались. Как мне после этого верить критику? Гуру американской ресторанной критики Рут Рейчел, прежде чем написать “рецензию” на очередной ресторан, ходит туда по три-четыре раза. А мы говорим о театральном спектакле. Давайте почувствуем разницу. Если упрекаем режиссера в трате на постановку бешеных денег на металлоконструкции, то надо помнить о том, что их, деньги, надо делить на три, поскольку нынешний спектакль – первый из трех в тех же декорациях.

И уж совсем странно предъявлять Марату Гацалову, приверженцу экспериментального театра, как бы отсутствие духа Станиславского и Немировича в его постановке. В этом случае нарушается главное требование к рецензенту: художника, как заявил классик, суди по законам, которые он признает над собой. Мы же, взгромоздившись на котурны, изрекаем с позиции чуть не господа бога: не уверен в том, что написал, не пиши вообще. Как заметил режиссер Михаил Левитин критику, вконец доставшего его своими совета по организации жизни театра, а оппонент вообще что-то умеет в этом деле?

Бони в Вавилоне

И тем не менее зритель уходит со спектакля как бы удивленный. Да, обвала аплодисментов нет. Но я помню бурные и продолжительные после премьеры в том же театре спектакля «Сталевары». Думаю, создателям «Вавилонской башни» были бы гарантированы нескончаемые аплодисменты, если бы вместо в меру сложного представления о Вавилонской башне нашей жизни им показали бы нечто под Бай зе риверз оф Бабилон. Нет, пусть уж лучше зритель идет и думает над тем, что он увидел.

Конечно, спектакль не во всем удался. Одна из причин, по-моему, заключается в том, что Марат Гацалов очень громко заявил о своем появлении на местном театральном небосклоне. И получилось завышенное зрительское ожидание и некоторое разочарование в том, что они увидели. Выстроенная на сцене конструкция из металлических лесов стоит незыблемо, но вот «конструкция» спектакля получилась рыхловатая, фрагментарная. Но она, на мой взгляд, так и задумывалась автором, дескать, вся наша жизнь состоит из фрагментов, и это правда. Но так хочется, чтобы даже в экспериментальном спектакле был спектакль, да простится мне эта убогость изложения. И как тут не вспомнить парадоксалиста Вуди Аллена, из фрагментов сшивающего законченное кинопроизведение.

Меня расстраивает появление в театре вообще и в этом представлении в частности экрана и мультимедийные переговоры героев. Я понимаю, что это современно, насколько – другой вопрос. В том же Русском театре, когда он еще был драматическим, помнится, революционно выступил его тогдашний главный режиссер Черменев, использовавший в своем спектакле кинокадры. Может, как бы скайп и видео в театре - это современно, это новые технологии, но они с одной стороны все равно не переплюнут кино с его возможностями, с другой – вполне могут и готовы подменить живую игру актеров игрой технических возможностей. Может это дурацкая параллель, но настоящая живопись из эстонского искусства постепенно выживается пер- и прочими формансами, компьютерная графика подменяет живой рисунок, а после кончины, светлой памяти, Влада Станишевского в Эстонии, кажется, не осталось ни одного ксилографа.

Идея спектакля использовать притчу о Вавилонской башне трансформировалась, как мне представляется, во вполне себе современную ситуацию (правда, далеко не новую): у людей есть общий язык, но они все равно не понимают друг друга. И эта мысль очень строго проведена через все представление, кульминируя лучом света в темном царстве людского непонимания сценой полного взаимопонимания человека и животного, хозяйки и ее кота. Животные поднялись до нашего уровня, или мы опустились до них – вот и думай зритель.

P.S. Что же касается брошенной в спектакле “жареной” фразы, мол, вот эстонцы там чего-то говорят, а мы их не понимаем, то мне представляется, что это напрасная дань сиюминутному, чего, думается, не надо было делать. Это то самое «бай зе ривер»:

Потом злодеи захватили нас в плен,

Потребовав от нас песни.

Теперь как мы будем петь божью песню

В чужой стране?