– Давайте сначала поговорим об этическом кодексе прокуроров, который ждут изменения. Связано ли ваше желание обновить его с недавними случаями, вызвавшими повышенный общественный интерес и критику в адрес прокуратуры – такими как дела Таллиннского порта, Ээрика Хельдна, а также дела Хумала и Пруунсильда?

– Мысль и необходимость обновить этический кодекс не возникли из-за какого-то конкретного уголовного дела. Это инициатива не руководства прокуратуры, а запрос изнутри организации. От самих прокуроров поступило предложение пересмотреть и осовременить действующий кодекс.

В последний раз он менялся в 2013 году, и с тех пор социальные сети и общество претерпели огромные изменения. Мы хотим, чтобы наш этический кодекс учитывал эти перемены.

Другая сторона вопроса в том, что за эти годы в организацию пришло довольно много новых людей, и с ними можно было бы заново обсудить этический кодекс. Так мы сможем прийти к единому пониманию того, каковы ожидания от прокурора и чего мы сами ждем от себя. Это поможет обеспечить единство и понятность организационной культуры для всех.

– Какие самые важные изменения вы планируете внести в этический кодекс?

– На данном этапе я бы не хотела называть конкретные изменения, так как обсуждение еще продолжается. Мы анализируем ряд вопросов внутри ведомства в различных форматах, но, поскольку работа еще в самом начале, озвучивать подробности преждевременно.

Одна из обязательных тем – это социальные сети и то, как прокуратура или прокуроры должны вести себя в них. Данная область требует детального разбора, и люди ждут, что этот вопрос будет окончательно прояснен.

– Помимо этического кодекса, в прокуратуре также действует совет по этике. Какие вопросы поступали в совет по этике прокуроров, особенно в последнее время?

– Вопросы туда поступают нечасто, и они носят самый разный характер. Если прокурор сомневается в какой-то ситуации – является ли подобное поведение разумным, допустимым или приемлемым, – то для него существуют коллеги, к которым можно обратиться. Они помогают обдумать ситуацию и дают обратную связь о том, как вести себя в тех или иных обстоятельствах.

– После поражений в суде или публичной критики прокуратура, в том числе и вашими устами, заверяла, что вы проводите анализ и при необходимости что-то меняете. Что конкретно вы изменили за последнее время – возьмем хотя бы дело Таллиннского порта? Что в ходе анализа вы увидели такого, что стоит делать иначе, и что вы уже делаете по-другому?

– Я бы не стала говорить здесь о каком-то конкретном случае, но если брать шире, то за последний год мы согласовали стратегические цели и фокусные темы, требующие внимания. Большой упор делается на то, чтобы наши досудебные расследования были эффективными – для меня это включает в себя как качество, так и скорость.

Мы также установили временные показатели – в какие временные рамки в общих чертах должны укладываться расследования. Это зависит от конкретного уголовного дела, но общие временные рамки должны быть зафиксированы, чтобы расследования не длились слишком долго.

Что касается качества, то мы пересматриваем наши планы обучения и думаем о том, как лучше наставлять новых работников, чтобы обучение было нужным и актуальным. Кроме того, сотрудничество со следственными органами должно быть эффективным. Прокуратура не делает ничего в одиночку – большую часть досудебного расследования проводит следственное учреждение, поэтому взаимодействие должно быть отлаженным.

Этический кодекс также играет большую роль в том, как мы выполняем свою ежедневную работу и обеспечиваем независимость и беспристрастность прокуратуры.

Мы также внесли предложения законодателю в тех областях, которые требуют изменения закона. Например, в Рийгикогу находится поправка к Уголовно-процессуальному кодексу, содержащая ряд предложений, которые позволили бы нам проводить досудебное расследование эффективнее, чем сегодня. Кроме того, есть предложения по поправкам к Закону о прокуратуре, которые позволили бы нам лучше работать над качеством. Например, мы предлагаем увеличить испытательный срок для прокуроров. Это обеспечит более глубокое и качественное наставничество для новых сотрудников.

– Ваш предшественник Андрес Пармас после провала судебного дела Таллиннского порта также говорил, что прокуратуру не в чем упрекнуть – напротив, законодатель должен дать прокуратуре необходимые "инструменты". Об этом говорила и Лавли Перлинг. Почему необходимые вам изменения в законе до сих пор не были приняты?

– Это, пожалуй, больше вопрос к законодателю. Соответствующий законопроект находится на рассмотрении в Рийгикогу уже довольно долго. Насколько мне известно, сейчас работа над ним активизировалась, и, надеюсь, вскоре он будет принят.

– Вы упомянули, что в центре вашего внимания – сотрудничество со следственными органами. Нанесло ли дело Ээрика Хельдна и других полицейских чиновников какой-либо ущерб вашему взаимодействию с полицией?

– Я не заметила, чтобы это как-то повредило нашему повседневному сотрудничеству. По моей оценке, у нас налажено очень хорошее ежедневное взаимодействие со следственными органами.

– Говоря об одном из последних дел – деле политика Тыниса Мельдера, – государственный прокурор Алар Лехесметс, комментируя критику со стороны депутатов Рийгикогу, заявил, что это подрывает доверие к правоохранительным органам. Является ли это официальной позицией прокуратуры?

– Если говорить в общем плане, то когда доверие к правоохранительным органам последовательно ставится под сомнение, это, естественно, подрывает доверие к государству в целом. Обоснованная критика – это одно дело, но если критика беспочвенна или утрирована, то она действительно может пошатнуть доверие.

– Была ли критика политиков в деле Мельдера обоснованной?

– Публичные дискуссии и критика – это естественная часть демократического общества. Однако процессуальные решения могут опираться исключительно на закон и доказательства. В данном уголовном деле прокуратура исходила из тех же принципов, что и во всех других производствах: оценивались собранные доказательства, и на их основании было принято решение предъявить обвинение.

– Сказалась ли на работе прокуратуры угроза политической критики? Стали ли вы осторожнее?

– Я бы не сказала, что из-за этого мы стали как-то осторожнее – это часть нашей работы. Мы не можем выбирать, в отношении кого проводить расследование. Если есть достаточно оснований полагать, что совершено преступление, необходимо начинать производство независимо от того, идет ли речь о политике или нет.

Мы должны учитывать возможную критику, однако она не должна приводить к отказу от принятия необходимых мер. В каком-то смысле это неотъемлемая часть нашей работы.

– Среди депутатов Рийгикогу звучали голоса о том, что в случае того или иного провального дела парламент должен проверить работу прокуратуры. Это плохая идея?

– Надзор за содержанием работы прокуратуры осуществляет суд – так установлено законом. Если прокуратура направила уголовное дело в суд и суд вынес решение, то, согласно действующему порядку, ни один другой институт не может начать пересматривать решение суда.

Если суд признал кого-то виновным или оправдал, в правовом государстве невозможно, чтобы кто-то другой начал переоценивать это судебное решение.

– Я так понимаю, что депутаты Рийгикогу имели в виду скорее процессуальную работу прокуратуры – велась ли она с достаточной скоростью и тщательностью?

– Эти аспекты также находятся в компетенции суда. Суд может указать прокуратуре, если в какой-то конкретной ситуации, например, превышены разумные сроки производства. Суд может оценить это, исходя из объема доказательств, сложности конкретного уголовного дела и других обстоятельств. Точно так же в компетенции суда находится оценка того, была ли работа прокурора в этом расследовании законной и качественной. Все это – прерогатива суда, и суды этим занимаются.

Если к деятельности прокурора есть какие-то претензии, то обычно это отражено в судебном решении.

– Находится ли независимость прокуратуры сейчас под угрозой?

– Я бы не сказала, что она под угрозой, но в то же время это вопрос, который нужно постоянно держать в поле зрения. Поддержание фокуса на том, чтобы прокуратура и прокуроры могли быть независимыми – это непрерывная деятельность.

– Вы вступили в должность в то время, когда политическое давление на предыдущего генерального прокурора было довольно сильным. Чувствуете ли вы, что должны идти на политические компромиссы, чтобы сохранить "мир на рабочем месте"?

– Я не чувствовала, что должна идти на политические компромиссы. Обеспечение рабочей обстановки в организации – это моя ежедневная задача как руководителя: гарантировать, чтобы прокуроры могли выполнять свою работу и не находились под ненадлежащим внешним давлением.

– Откуда исходит это давление?

– Деятельность прокуратуры неизменно вызывает общественный интерес, и мы должны принимать это во внимание.

– Один случай, который был и остается в центре пристального внимания общественности – это дело Pihlakodu, где прокуратура изначально решила не возбуждать производство в отношении юридического лица, то есть дома престарелых. Общественности это немного трудно понять: в случае коррупции прокуратура идет до конца любой ценой, а здесь под угрозой оказались жизнь и здоровье беспомощных людей в доме престарелых. Как вы объясните это противоречие простыми словами?

– Начало каждого уголовного производства должно быть тщательно продуманным. Порог начала расследования должен быть довольно высоким, если мы говорим об экономических и коррупционных делах, чтобы мы не нанесли кому-либо необоснованный ущерб. С другой стороны, действительно, как сказал Государственный суд в своем вчерашнем решении: в расследованиях, связанных с уязвимыми группами, этот порог должен быть ниже, и с этим нужно согласиться.

– Обсуждали ли вы внутри организации тот факт, что в случае с уязвимыми группами можно было бы применять более низкий порог?

– Здесь нужно проводить различие: основное производство в отношении физического лица, которое, по версии следствия, непосредственно совершало изнасилования, уже находится в суде. Решением окружного суда от среды вынесенный ему приговор – 11 лет тюремного заключения – был оставлен в силе.

Спорным моментом был вопрос о том, должно ли нести наказание и предприятие за то, что совершил его работник, и можно ли наказать предприятие за это. Где проходит эта граница: когда работодатель отвечает, а когда нет? Это обсуждение велось у нас в ведомстве в довольно широком кругу. До сих пор позиция заключалась в том, что ответственность предприятий за действия или бездействие их работников следует трактовать скорее ограничительно. Судебной практики на сегодняшний день не так много, так что здесь еще есть что обсуждать.

– Государственный суд заявил, что, отказавшись возбуждать уголовное дело, прокуратура допустила существенные ошибки – например, при отказе от производства остался нерассмотренным значительный объем представленных доказательств. Назначите ли вы служебную проверку, чтобы выяснить, почему возникли эти ошибки?

– Как уже сообщалось в СМИ, в среду прокуратура решила, что мы начнем расследование в соответствии с указаниями Государственного суда. В ходе этого процесса мы еще раз пересмотрим доказательства, которые уже были собраны в рамках основного производства. Многие люди, связанные с домом престарелых, в рамках того расследования были допрошены. Мы снова изучим эти показания и при необходимости допросим лиц, которых до сих пор не заслушивали.

– Стало ли решение Государственного суда для вас сюрпризом?

– Нет ничего необычного в том, что суд занимает иную позицию, нежели прокуратура. Нет ничего неординарного в том, что юристы трактуют ситуации по-разному.

– Если некоторые обвинения в адрес прокуратуры можно связать с вашим предшественником, то решение не начинать производство в отношении юридического лица Pihlakodu было принято уже при вас. Чувствуете ли вы личную ответственность за допущенные ошибки?

– Повторюсь, обсуждение границ ответственности предприятий велось у нас в ведомстве в широком кругу, и я сама участвовала в этих дискуссиях. До сих пор мы придерживались позиции, что ответственность предприятий за действия или бездействие их работников следует трактовать скорее узко.

– Недавно опубликованный опрос Центра мониторинга развития показал, что в случаях домашнего насилия люди доверяют полиции, суду и прокуратуре меньше, чем в обычных ситуациях. Уровень доверия к прокуратуре был самым низким – 30%. Почему так происходит?

– В этом опросе прокуратура и суд шли вместе, их не разделяли. Нужно смотреть на контекст – какими именно были вопросы анкеты, а также учитывать роли суда, прокуратуры, полиции и службы помощи жертвам при общении с пострадавшими. Учитывая специфику расследования и поддержки потерпевших, роль прокуратуры и суда несколько иная, чем, например, у службы помощи жертвам.

Прокуратура и суд не могут предложить психологическую поддержку, в которой пострадавшие, несомненно, нуждаются на протяжении всего следствия. Эта задача лежит на службе помощи жертвам и других институтах.

В рамках судебного следствия приходится задавать и критические вопросы, чтобы установить, было совершено преступление или нет. Потерпевшим это может показаться давлением или создать впечатление, что им не верят. Поэтому понятно, что доверие может быть слабее. Однако это не означает, что мы не должны работать над тем, чтобы пострадавшие чувствовали себя в безопасности и на этом этапе. Прокуратура последовательно движется к тому, чтобы в этой сфере у нас были специализированные прокуроры. Судьи тоже уже начали специализироваться, хотя и не по всей Эстонии. Это направление определенно нуждается в дальнейшем развитии.

– Изменит ли что-то для прокуратуры недавно принятый закон о сексуальном согласии, согласно которому изнасилование определяется через отсутствие согласия? Станете ли вы вести производство иначе?

– С нашей точки зрения важно уметь доказать предъявляемые обвинения, и в этом контексте ничего не меняется. При наличии признаков преступления прокурор и следственный орган должны уметь в равной степени доказать вину, стандарт доказывания не меняется. Значение этого закона заключается именно в изменении отношения общества через поправку к законодательству.

– Вы упомянули поправки к Закону о прокуратуре. Какое изменение, по вашему мнению, является самым позитивным, и есть ли такие, против которых вы выступаете?

– Большая часть предложений по поправкам в этом законопроекте на самом деле представлена самой прокуратурой или согласована с нами. Там есть вопросы, связанные как с наймом, так и прочим, и мы ни против чего напрямую не выступаем. Поправки дадут прокуратуре больше инструментов, чтобы мы могли сами заниматься поддержанием и повышением качества, а также добавят гибкости в работу с персоналом. В этом смысле они нам необходимы.

– С вступлением закона в силу одно большое изменение коснется и лично вас — продлится срок ваших полномочий.

– Согласно законопроекту, срок полномочий генерального прокурора в дальнейшем составит семь лет и будет ограничен одним сроком.